Автор: Александр Звягинцев
Как-то в одну из суббот по многолетней привычке я заглянул в книжный магазин «Москва». В букинистическом отделе среди множества книг бросился в глаза массивный, густо-коричневый том в тяжеленном, словно бронированном, переплете.
Я узнал его сразу. «Настольная книга следователя», изданная в 1949 году, где среди трех авторитетных членов редколлегии и авторов был Лев Романович Шейнин. В свое время эта книга многому меня, начинающего юриста, научила. Самое поразительное, она и сегодня, по отзывам многих практиков, не потеряла актуальности.
Разумеется, я тут же вспомнил о Шейнине и подумал: без него в те годы такой труд не мог обойтись!
Лев Романович Шейнин был человеком с необычной биографией и удивительной судьбой. А тогда он занимал мои мысли еще и потому, что я работал над романом-хроникой о Нюрнбергском процессе, а Шейнин в нем участвовал и даже был втянут в серьезную интригу, которая потом обернулась для него самого весьма печальным продолжением…
Лев Романович был, конечно, личностью незаурядной. Многое успел сделать, многое пережил. Вот только исповедоваться — ни публично, ни в частных разговорах — никогда не желал: до конца дней своих хранил молчание о делах минувших. Что ж, чем оборачивается блуд словес, Шейнин хорошо представлял, ибо был посвящен в правила игры, существующие в обществе, в котором он жил, и сам неукоснительно их соблюдал. И когда знаменитый актер Василий Борисович Ливанов в шестидесятых годах прошлого столетия, едва прикоснувшись к истории его жизни и будучи поражен услышанным, предложил написать Шейнину мемуары: «Это будет бестселлер!», тот посмотрел на него так, будто в первый раз видел, и только негромко сказал: «Васечка! Вы что, с ума сошли?!»
Шейнин не считал возможным предать гласности тайны былых времен, даже в ту пору, когда был к небу ближе, чем к земле. Он все равно молчал. Но и пружину молчания время от времени история приводит в движение…
О Льве Романовиче я говорил со многими: коллегами, друзьями, которых было не счесть, просто знакомыми и людьми, которым случайно довелось встретиться с ним на жизненном пути. И что-то из тайн, хранимых этим человеком, становилось более или менее понятным. Пусть не в деталях, а в виде общей картины, весьма разнообразной и поучительной.
На работу в прокуратуру после Гражданской войны его, семнадцатилетнего студента Литературного института, мобилизовали по комсомольской путевке — просто потому, что там некому было работать. И он, пылкий провинциальный юноша, мечтающий о литературной славе в столице, без всякой подготовки становится следователем, получает право арестовывать людей, отдавать их под суд, распоряжаться чужими судьбами. И одновременно сталкивается с самыми темными и грязными сторонами жизни, с пороками и жестокостью, превосходящими порой все фантазии, доступные молодому человеку.
И все это в условиях «обострения классовой борьбы», когда любые собственные промахи и даже проступки ничего не стоит оправдать «классовым чутьем» и «революционным сознанием». В этой ситуации сообразительный, умеющий мыслить и сопоставлять факты Шейнин, скорострельно окончивший юрфак МГУ, становится настоящим профессионалом следствия.
Это замечают и достаточно быстро назначают его следователем по особо важным делам. Мало того, он не забывает о литературных пристрастиях и начинает публиковать в журналах рассказы, написанные на основе тех конкретных дел, которые он вел. Уже через несколько лет появляется ставшая знаменитой книга «Записки следователя». Было ему тогда 24 года.
А спустя год Шейнин пишет… учебник по криминалистике.
Его жизнь складывается на редкость удачно — карьера, литературная слава. Чего еще желать? Но у каждого времени свои законы. В 1934 году его привлекают для участия в расследовании убийства Кирова. Шейнин становится помощником Прокурора СССР Андрея Вышинского, он работает на всех процессах того времени, участвует в разоблачении бесчисленных «врагов народа», руководствуясь порой совсем не теми методами следствия, которые сам описывал в учебнике криминалистики. Это, надо полагать, спасло его от участи многих прокуроров, немалая часть которых в те годы попала под каток репрессий.
Вероятно, именно тогда он понял, что есть вещи, о которых ему лучше не говорить никому и никогда. Тем более что и сам он в 1936 году был арестован. Его подержали недолгое время в лагере на Колыме, а потом оправдали и вернули на службу. Это было суровое назидание, которое он запомнил на всю жизнь.
В 1935 году Шейнин возглавил Следственный отдел Прокуратуры Союза ССР и руководил им более двенадцати лет. Он вел тогда жизнь баловня судьбы. Получал награды, выпускал книги, по его пьесам и сценариям ставили спектакли и фильмы… Одновременно, а точнее, первоочередно, по долгу службы, он вел и раскрывал громкие уголовные дела, при надобности сажал по указанию свыше, устраивал по ночам допросы с пристрастием. Жил Шейнин широко и роскошно, сполна пользовался всеми благами, которые ему предоставляли служба в прокуратуре и литературные занятия. Имел машину, великолепную двухэтажную дачу в Серебряном бору, был женат, но это не мешало ему заводить краткосрочные романы с другими женщинами. В общем, ни в чем себе не отказывал.
Его книги издавались огромными тиражами. Я и сам в молодости читал их взахлеб. Правда, наиболее придирчивые сотрудники правоохранительных органов поговаривали о них с иронией. В реальности, мол, все выглядит иначе, факты изменены, сюжеты подогнаны под жесткую схему… Да, это так. Но, во-первых, это все-таки не отчеты о реальных делах и не комментарии к кодексам, а литературные работы. А во-вторых… Сегодня, конечно, трудно поверить в раскаявшихся «воров в законе», которых он описывал. Тех самых, которые в душевном порыве приходят в милицию, чтобы начать новую, честную жизнь. Так же трудно представить, всех без исключения, безупречных, кристально честных работников НКВД, думающих только о выполнении поставленных партией и правительством задач. Хотя не понаслышке знаю очень многих сотрудников органов прокуратуры и внутренних дел, которые жертвенно и профессионально отдавались делу и преданно служили родине.
И именно такие работники становились героями многих произведений Шейнина. Поэтому, наверное, рассказы его этим и подкупают, и делают их популярными вплоть до сегодняшнего дня. Может быть, дело в том, что они лишены плакатной назидательности, автор не педалирует сугубо идеологические моменты, а вот характеры преступников, сюжетные линии выстроены вполне занимательно, описаны весело и даже благодушно-снисходительно. Такое впечатление, что Шейнин вполне понимает своих героев. Да, жулики, воры, спекулянты, мошенники, но ведь и люди же…
Мне кажется, чувство тревоги и ответственности за дела политические, особенно тридцатых годов, не покидало Шейнина никогда. Люди, знавшие Льва Романовича, чаще всего разделяли эту мою мысль. Большинство из них считали, что Шейнин не был напрямую причастен к фальсификации доказательств, истязаниям и пыткам. Последним, кто мне об этом говорил, был известный художник-карикатурист Борис Ефимович Ефимов, который трудился на Нюрнбергском процессе. Было это в 2005 году. Я тогда работал над документальным фильмом «Нюрнбергский набат». Когда я встретился с Ефимовым, ему было уже 105 лет, но память сохранил он цепкую, многое помнил до мелочей. Мыслил Борис Ефимович, когда этого требовала тема разговора, правовыми категориями, что совсем не удивительно: в 1917 году Ефимов поступил на юридический факультет Киевского университета и учился там у солидной профессуры. В разговоре со мной несколько раз подчеркивал, что за четыре года до того, как он поступил на учебу в университет, его окончил Вышинский, с которым ему довелось встречаться в Нюрнберге.
На процессе Борис Ефимович общался со многими прокурорами, судьями, следователями, даже с контрразведчиками, но по возвращении в Москву близкие отношения сохранил только с Шейниным, который участвовал в Суде народов в качестве помощника Главного обвинителя от СССР Р. А. Руденко.
Ефимов называл Шейнина «весельчаком», «балагуром» и «душой компании». Утверждал, что они дружили. Шейнин был для него «просто Лёвчик», а он для Шейнина — «Боря». Рассказывал, что Лев Романович хорошо запомнился ему не только как остроумный, легкий и общительный человек, но и как настоящий профессионал:
«Помню, выступает Шейнин на процессе по разделу об ограблении музеев и вывозе фашистами из СССР в Германию произведений искусства, а Геринг, который, как известно, сам всем этим заправлял, сидит на скамье подсудимых и нервничает. Снимает наушники, потом опять их надевает. Потом бросает их перед собой.
Наконец не выдерживает и раздраженно говорит Шейнину:
— Господин обвинитель, а вам не кажется, что вы здесь всех вводите в заблуждение, поскольку пользуетесь фальшивыми доказательствами?
Лев Романович тут же отбрил наци № 2:
— А не кажется ли господину Герингу, что он уже не рейхсмаршал, которому позволено перебивать кого угодно, а просто обыкновенный преступник, который должен отвечать за свои преступления?»
Тогда в Нюрнберге острая, молниеносная реакция со стороны Шейнина на реплику Геринга имела большой резонанс.
Кстати, о литературных трудах Шейнина Ефимов отозвался спокойно: «У него были литературные способности. А профессия давала ему материал и возможности».
Встреча с Ефимовым, его воспоминания о Нюрнбергском процессе заставили меня задуматься над одним из эпизодов в жизни Шейнина того времени.
Изучая материалы уголовного дела, возбужденного в 1951 году в отношении Шейнина, я наткнулся на допрос, в ходе которого он, уже будучи арестованным органами МГБ, утверждал, что одной из причин его ареста стал конфликт с руководителем бригады Главного управления «Смерш» полковником М. Т. Лихачёвым в Нюрнберге.
Вот такие были в те времена сюжеты…
И это еще не все! Потом мне удалось установить, что материал о «мягкотелой соглашательской линии поведения нашей делегации в Нюрнберге», который готовил полковник М. Т. Лихачёв, Сталину направил Берия. А Сталин дал поручение разобраться Молотову.
Об этом мне стало известно в 2008 году от нашего посла в Швейцарии Игоря Борисовича Братчикова, который работал и долгое время поддерживал дружеские отношения с известным советским дипломатом Владимиром Семёновичем Семёновым. В одной из бесед Семёнов ему рассказал, что в 1946 году, когда он был политсоветником главноначальствующего СВАГД (Советская военная администрация в Германии), ему в Берлин позвонил Молотов и дал поручение съездить в Нюрнберг, посмотреть, как идут дела на процессе, и доложить о работе советской делегации.
Семёнов спросил: «Будут ли какие-либо установки?» — и получил ответ: «Нет, не будут».
Приехав в Нюрнберг, Владимир Семёнович собрал совещание и выслушал доклады наших сотрудников, работавших на Трибунале. Затем он был на самом процессе, присутствовал на допросах Кальтенбруннера, Йодля, Розенберга и других. Спустя несколько дней он снова собрал совещание. Сказал, что доложит в Москву, что работают советские представители хорошо, умело отстаивают утвержденную линию, а так как он не специалист в юриспруденции, то делать ему здесь нечего и он попросит разрешения вернуться в Восточную Германию, где ему необходимо лично контролировать ход земельной реформы.
Написав соответствующую шифротелеграмму и получив согласие Молотова, Семёнов вернулся в Берлин.
А спустя примерно лет двадцать он встретил в санатории «Барвиха» тогдашнего председателя Верховного суда СССР Л. Н. Смирнова, также принимавшего участие в работе Нюрнбергского трибунала. Смирнов искренне поблагодарил дипломата за то, что четверть века назад тот спас его и некоторых других советских участников процесса от вероятных репрессий. Семёнов на это честно сказал:
«Если бы Молотов сообщил мне о „сигналах“ Берии, то не исключаю, что по законам того времени „что-нибудь“ я бы в Нюрнберге нашел».
Вот так делались тогда большие государственные дела. Впрочем, только ли тогда…
Из Нюрнберга Шейнин возвращается триумфатором. Работа на высоком посту в прокуратуре, плодотворная литературная деятельность, Сталинская премия за фильм «Встреча на Эльбе»… Разве не слава? Он не отказывал себе ни в чем. Один из приятелей сказал как-то, что Шейнин вел распутный образ жизни, и делал это он с таким цинизмом, что все выглядело как «домашний публичный дом». Шейнин отрезал: «Я сожительствовал с рядом женщин, но в публичный дом свою квартиру не превращал».
В то время Шейнин работал над «Настольной книгой следователя», с которой начался наш рассказ. Книгой, по которой училось профессионализму не одно поколение следственных работников. Лев Романович активно писал, сотрудничал со многими литераторами. В этой связи вспоминается одна послевоенная стихотворная байка, популярная среди московских интеллектуалов: «На берегах литературы пасутся мирно братья Туры и, с ними заводя амуры, Лев Шейнин из прокуратуры».
Однако среди всего этого благополучия жизнь вдруг закрутила сюжет, который даже он, мастер драматургических ходов, не мог предусмотреть. Его нюрнбергский знакомый Лихачёв становится заместителем начальника Следственной части по особо важным делам МГБ СССР и начинает заниматься делом Еврейского антифашистского комитета, готовясь привлечь к ответственности как можно больше людей и намечая возможные жертвы.
В 1949 году, как раз когда «Настольная книга следователя» вышла в свет, Шейнина неожиданно освободили от должности, не объяснив причин. Сказали, что назначат директором Института криминалистики, но… не назначили. Знак был, что и говорить, плохой. Шейнин сидел дома, писал рассказы, пьесы, сценарии. Выжидал, особенно не высвечивался, но при случае всегда зондировал почву, пытаясь понять, что его ждет. Он, конечно, догадывался, что освобождением от должности дело не закончится. На одной из вечеринок подвыпивший сотрудник органов сболтнул: «Эх, Лёва, Лёва, старый уголовник!.. Умная у тебя башка, а все же мы за тебя взялись…»
Кое-кто из его знакомых по писательскому цеху получил рекомендацию держаться подальше от Шейнина, так как его «выгнали» из прокуратуры по настоянию органов безопасности, а скоро вообще «возьмут». Разумеется, и это дошло до Шейнина…
Тем не менее, некоторым его товарищам в той непростой для Шейнина ситуации, когда его освободили от занимаемой должности, достало мужества сохранить прежние отношения.
Например, Аркадий Иосифович Полторак, работавший вместе с Шейниным на Нюрнбергском процессе (он возглавлял там секретариат Советской делегации), помог Льву Романовичу через своего брата Давида, который тогда жил в Одессе, снять домик на берегу дома для отдыха. Шейнин приехал в Одессу на легковом автомобиле с прицепом со своим шофером Бейноглу, который служил у него ранее в прокуратуре много лет и продолжал обслуживать его после того, как он ушел из органов.
Шейнин, конечно, чувствовал, что над ним сгущаются тучи. Тем не менее, на отдыхе он выходил в море и ловил рыбу, совершал экскурсии по городу, ездил к Утёсову, с которым он дружил, и даже встречался с молодежью. Давид Аркадьевич Полторак вспоминал:
«Однажды он попросил меня организовать небольшую встречу с молодежью. С Яшей Новокольским мы подготовили такую встречу и провели ее в его квартире. Продуманно подошли к отбору гостей: в основном это были девушки-студентки филфака университета. Шейнин был прекрасным рассказчиком. Девушки были интересными, забрасывали его вопросами, просьбами рассказать о своей литературной деятельности. Вечер прошел отлично, Шейнин остался очень доволен».
После завершения отдыха Лев Романович предложил Давиду Полтораку вместе уехать в Москву на его машине, но тот отказался. Однако, с его согласия, отправил с ним свои книги и аккордеон, поскольку принял решение уехать из Одессы в столицу.
Давид Иосифович в конце жизни вспоминал, что когда он переехал в Москву, ему «пришлось столкнуться с именем Л. Р. Шейнина при следующих обстоятельствах»:
«Однажды, когда я пришел домой из школы, меня встретила мать (она приехала к нам из Одессы повидаться). С заплаканными глазами и волнением рассказала она о визите к нам работника КГБ, который принес мне повестку явиться в центральный офис КГБ на площади Дзержинского.
С большой тревогой в сердце в назначенный мне день и час я явился в известное здание на Лубянке, получил бумагу в бюро пропусков, зашел в один из подъездов. Внимательно изучив мои документы и пропуск, работник КГБ отправил меня в сопровождении двух солдат в соответствующий кабинет на пятом этаже…
Человек, сидевший за столом, довольно бодро приветствовал меня, сообщил, что он совсем недавно прилетел из Одессы, «чудесного города, моей Родины», стал рассказывать о примечательных местах, посещенных им в Одессе, о пляжах, на которых побывал, и затем вдруг резко перешел к причине моего появления в здании КГБ. Из первых его слов — „Л. Р. Шейнин показывает“ — следовало, что я рассказывал тому о пребывании в Одессе Михаила Маклярского, известного деятеля КГБ, впоследствии тоже писателя, драматурга (автора сценария популярного фильма „Подвиг разведчика“). Так вот, органы просят подтвердить мой рассказ о поведении этого человека в Одессе.
Я вспомнил и тут же сообщил сидевшему напротив меня, видимо, следователю, что в то время меня не было в Одессе и я имею весьма смутное представление об этом эпизоде и рассказывал Шейнину о тех событиях со слов моих сокурсников.
Следователь просил уточнить, что я помню из их рассказа о том, как этот сценарист во время своего общения с одесскими студентами просил их устроить ему встречу с „хорошими девочками“. Я еще раз сказал, что такого не запомнил. Тем не менее, когда мы закончили беседовать, следователь предложил мне прочитать его запись беседы со мной и подтвердить эти факты. Я отказался делать это. Тогда он внес поправки в текст, смягчающие представление о низком нравственном уровне сценариста…
Вскоре я поехал в Одессу и встретил на улице двух студентов, которые, увидев меня, страшно изменились в лице. Потом мне рассказали, что их вызывали в областное управление КГБ, где просили подтвердить мои показания. Поскольку им удалось увидеть бумажку, прибывшую из Москвы, где было написано „Полторак показывает“, они решили, что я уже „сижу“, потому так отреагировали на нашу встречу на одесской улице».
Через несколько лет Шейнин объяснит неожиданный поворот в своей судьбе одним лишь словом: «Михоэлс…»
В 1948 году, накануне увольнения, Шейнин был командирован в Минск для проведения расследования по делу о загадочной гибели знаменитого артиста Соломона Михоэлса. По основной версии, его сбил грузовик. Но Шейнин стал разрабатывать и другие версии. Вскоре его отстранили от дела и уволили.
Но дело было не только в Михоэлсе. Тогда уже усиленно раскручивался так называемый «еврейский вопрос». Нужны были «заговорщики», которые могли сойти за организаторов заговора. И это еще не все. Шейнин был для Лихачёва находкой. Прокурорский работник, литератор, имевший обширные связи, особенно в еврейской среде, как нельзя лучше подходил на главную роль заговорщика. К тому же было известно, что Шейнин, осторожный и хитрый, обладавший удивительной изворотливостью, был патологически боязлив. Многие его знакомые знали, что он боялся допросов с пристрастием и признавался, что не выдержит их. После истории с Михоэлсом никто из высокопоставленных знакомых не мог его защитить.
Шейнина арестовали 19 октября 1951 года. Прокуратура даже не пыталась вступиться за своего бывшего сотрудника, как-никак отдавшего следственной работе более 27 лет жизни. Надо сказать, маховик был запущен с такой силой, что все попытки были бы бесполезны — летели головы и поважнее. Поначалу Шейнин связывал свой арест с происками главы МГБ Абакумова. Когда в январе 1949 года сгорела дача Ворошилова, Шейнин со своей командой занимался расследованием. Была установлена халатность органов госбезопасности, охранявших объект, виновные отданы под суд. После этого, встретившись с Шейниным, Абакумов обронил: «Все ищешь недостатки в моем хозяйстве, роешься. Ну, старайся, старайся».
Однако, думается, такая версия случившегося была притянута за уши. Ведь к этому времени Абакумов сам уже сидел в тюрьме и терпел пытки. Его даже одно время поместили в тесный холодный карцер без окон, без притока свежего воздуха, держали на хлебе и воде, включая беспрерывно холодильную установку.
В рамках дела, возбужденного против Абакумова, был арестован коллега Шейнина — прокурор отдела по надзору за следствием в органах госбезопасности Прокуратуры СССР Дорон. Путем применения к нему незаконных методов ведения следствия от него добились показаний в отношении руководящих работников прокуратуры. Сослуживцы Дорона мне рассказывали, что, когда после смерти Сталина он был освобожден из-под стражи, он признался, что били его «с оттяжкой» металлической пряжкой по обнаженным ягодицам, приговаривая: «Вот тебе материальное право, а вот тебе процессуальное право».
В те годы, опять же по словам бывших сослуживцев Дорона, якобы проводилась операция под кодовым названием «Пушкинская, 15-А» (место нахождения Прокуратуры СССР). По их версии, после еще нескольких арестов сотрудников прокуратуры дела Дорона и Шейнина должны были объединить в одно производство. В постановлении на арест Шейнина указывалось: «…изобличается в том, что, будучи антисоветски настроен, проводил подрывную работу против ВКП (б) и Советского государства. Как установлено показаниями разоблаченных особо опасных государственных преступников, Шейнин находился с ними во вражеской связи и, как сообщник, совершил преступления, направленные против партии и Советского правительства».
Борис Ефимов во время нашего разговора вспомнил, что в те дни арест Шейнина многие восприняли вполне философски: «Встретил на улице известного поэта, а он говорит: „А знаешь, <